мальчик шёл по тротуару, а потом его не стало

ГРОТЕСК У ГОГОЛЯ И САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА

("НОС" И "ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА")

Тема этой работы была выбрана мной исходя из любви к одному из
предлагаемых писателей и безразличия к творчеству другого. Мне представи-
лось интересным свести вместе творчество столь разнокалиберных писателей,
какими были Николай Гоголь и М.-Е. Салтыков-Щедрин.
Интересное определение гротеска дал немецкий литературове
В.Кайзер: "Гротескное есть форма выражение для "ОНО"…"ОНО"-это чуждая,
нечеловеческая сила, управляющая миром, людьми, их жизнью и их поступка-
ми". Это самое "ОНО" мы встречаем на последних страницах "Истории…". Но
это-лишь пустое совпадение, не означающее того, что у Щедрина вышло выра-
зить это "ОНО". Но об этом-ниже. Итак,

НОС, КОТОРОГО НЕ БЫЛО

Гротеск-от итальянского "grottesco"-гротовый. Причудливо-
фантастические орнаменты были найдены в подземных дворцах-гротах древ-
него Рима. Гротеск (как слово) вышел, щурясь и скалясь, на свет из римских
пещер. Сюда же, в Италию, для поддержания физических сил и подкармлива-
ния своих причудливо-фантастических арабесок (и арабесов) возвращался Го-
голь всю жизнь. По его словам "Цветы Италии наполняли его неистовым жела-
нием превратиться в один нос, чтобы не было ничего больше-ни глаз, ни рук,
ни ног, кроме одного только носа, у которого бы ноздри были величиною в до-
брые ведра, чтобы можно было втянуть в себя как можно больше благовония и
весны". Гоголь втягивает нос в свои книги и делает его практически неотъемле-
мым второстепенным "героем" своих книг. По словам Набокова: "Нос лейтмо-
тивом проходит через его сочинения: трудно найти другого писателя, кото-
рый с таким смаком описывал бы запахи, чихание и храп...из носов течет, носы
дергаются, с носами любовно или неучтиво обращаются...обитатели Луны ( по
открытию Поприщина) - Носы...!" И вот нос рос-рос и достиг такой величины,
что вполне смог стать главным виновником повести "Нос". Нелегко вычленить
гротеск из того набора приемов, уловок, которыми владел Гоголь. Это желание
можно сравнить с попыткой комментатора фигурного катания, который, оце-
нивая выступление, восклицает лишь: "Тройной тулуп! Тройной тулуп!",
умалчивая "аксели" и прочие фигуры.
Преувеличения начинаются с попытки Ивана Яковлевича избавления
от майорского носа. Ему мешает "...какой-нибудь знакомый человек, который
начинал тотчас запросом: "Куда идешь?", или: " Кого так рано собрался
брить?"...". "В другой раз он уже совсем уронил его, но будочник еще издали
указал ему алебардою, примолвив: "Подыми! Вон ты что-то уронил!". Известно,
как препятствия на пути к желаемому могут множиться с необузданностью
инфузории. Так, путь на работу может быть прерван чередой неурядиц, за-
ставляющих пенять не на ту ногу. И никто не открыл тайну и причину таких
испытаний. Гоголь, глядя глазами Ивана Яковлевича на мир, поражается бедо-
востью своего положения: "Народ беспрестанно умножался на улице...". И когда
брадобрей наконец швырнул нос с Исаакиевского моста, то и такое желаемое
окончание было подчеркнуто пытливым взором квартального надзирателя и
перечеркнуто кивком его пальца: "А подойди сюда, любезный". Здесь злоклю-
чения Ивана Яковлевича "совершенно закрываются туманом" и дальнейшие
наслоения неприятностей оказывается на совести нашего воображения.
Описания Гоголем внешности и повадок своего героя является ярким
примером гротеска. Так Иван Яковлевич обрисовывается маленькими мазками,
и этим он совершенно вымарывается, предстает не как человек, а как некое су-
щество с ярко выраженными чертами Ивана Яковлевича. Но это не он, если
считать, что он вообще существует. Этот гротесковый двойник "каждый день
брил чужие подбородки, но его собственный был у него вечно не брит". И жиз-
ненность повести (если под жизненностью понимать узнаваемость обстановки,
слов) жизненность повести становится условной. Это уже некоторое жизнепо-
добие, эрзац того, единождыдарованного человеку. Перед нами уже не ци-
рюльник, а некий обобщенный и в то же время непригодный ни к какой жизни
портрет.
Такое же воздействие оказывает гротеск и на портрет майора Ковалева.
Мы узнаем, что "Майор Ковалев был кавказский колежский асессор, которых
никак нельзя сравнивать с колежскими асессорами, которые получают это зва-
ние с помощью учёных аттестатов". Своим чином Ковалев гордился и потому
предпочитал громкое и гордое "майор" мирскому-"колежский асессор". Гротеск
Гоголя в описании ненавязчив и незаметен. Он очень похож на правду из-за то-
го, что Николай Гоголь использует для описания привычные слова и выраже-
ния. Так, майор Ковалёв состоит из обыкновения "прохаживаться по Невскому
проспекту", "чистого воротничка манишки", из носа, его отсутствия, состоит из
"множества печаток сердоликовых", "приезда в Петербург" и непротивления
жениться на "200 тысячах капитала". Но то, как Гоголь расставляет эти детали,
как он растягивает описание бакенбард на предложение длиной в треть абза-
ца-в этом заключается игра Гоголя. Мы узнаем, что "…бакенбарды идут по са-
мой середине щеки и прямохонько доходят до носа(!)". Забавно было, если бы
после бегства последнего бакенбарды срослись, и перед нами предстала бы
уморительная картина: человек-бакенбард. Это было бы также смешно, как и
невозможно. Хотя говорить о какой бы то ни было "возможности" любой повес-
ти Гоголя-абсурд, осуществимый лишь при воздействии на шаржевое гоголев-
ское изображение нашего воображения, позволяющего увидеть в несчастье
майора Ковалева глубину другого мира, живого и настоящего, который вокруг
нас.
Майору Ковалеву как и Ивану Яковлевичу мешали толпы невесть отку-
да нахлынувших знакомых. Так, виновник (Иван Яковлевич) и потерпевший
(майор Ковалев) сталкивались с одними и теми же проблемами, что еще боль-
ше сплачивает их в беде. Один не может избавиться от того, без чего другой
мучается. Можно представить себе праздно гуляющего "кавказского майора",
знакомого Ковалева, который перед этим спугнул Ивана Яковлевича простым
словом "Ой, обронили!", и цирюльник не смог избавиться от носа. Кстати, Го-
голь и будит Ковалёва и Ивана Яковлевича одинаковой фразой " проснулся до-
вольно рано".
Самый, конечно, гротесковый персонаж повести, собственно, нос. Ог-
ромный, большущий нос, которого и сыграл сам Гоголь (как Хичхок во всех
своих картинах). При появлении носа "в мундире, шитом золотом, с большим
стоячим воротником", не окровавленного, не просто потерянного, а автономно-
го и такого огромного носа реальность происходящего окончательно поверже-
на. В этом мире нет ничего святого! Нос молится в Казанском соборе, "спрятав
совершенно лицо свое в большой стоячий воротник...".Лицо носа! Какая аб-
сурдность! Гоголь совершенно обыденным языком описывает поведение Носа.
Тот не сморкается в соборе, не начинает свистеть в обе, нет. Нос абсолютно
нормален. Вот главный обман Гоголя. В мире, состоящем из привычных дейст-
вий и фраз достаточно поселить одного ненормального, и он, как раковая опу-
холь, пожрет всё привычное и оконное стекло сделает мозаичным.
Благовоспитанный майор ведет с ебя в точности со своим непониманием
того, что привычный мир уже искривлен и истреблен его носом. Он не видит
всей абсурдности отдельно гуляющего нюхательного аппарата. Майор удив-
лен, но не поднимает шум, потому что думает, что он в привычном Казанском
под зеленоватым куполом. Только из-за невнимания к чуду, которое стоит ря-
дом, майор может отвлечься на рассматривание "легонькой дамы". Ковалев ви-
дит, что происходит необыденное, но не может ощутить, что мира как при-
вычного ему, стало быть уже нет, когда возможно простое отделение носа с
неизвестно какими целями. У майора Ковалёва никак не получается понять,
что причиной его теперешнего состояния, пусть гадкого и уродливого, являет-
ся всё же нечто запредельное. Майор видит перед собой лишь свой нос и не
дальше. Он и разговаривает с носом исключительно в обыденных тонах. А
именно: при разговоре с носом Майор Ковалёв перечисляет (конечно, по указке
Гоголя, толкающего под язык) все свои достоинства. "...Я...впрочем, я май-
ор...притом будучи во многих домах знаком с дамами: Чехтарёва, статская со-
ветница, и другие...". Нос и ответил ему сообразно: "...Вы ошибаетесь, милости-
вый государь...Судя по пуговицам вашего вицмундира, вы должны служить по
другому ведомству". Вот так! Не в бровь, а в глаз (который пока ещё на месте).
Ковалёв, конечно, смешался. Вот что случается, когда говоришь со своей частью
на общем, вроде бы языке. Понимание своего положения покидает майора и он
легко переключается на "тоненькую...лёгонькую даму". Здесь сила гротеска Го-
голя заключена не в гипертрофии каких-то функций носа (из него не течёт
вторая Фонтанка, на нём не растут прыщи с ведро), а наоборот: чудо отдельно-
го носа заземляется. Его одевают в приличный мундир, сажают в карету, ему
прививают православие. Никто даже не замечает, что Нос-это нос. Выполнение
носом привычных всем действий обеспечивает его абсолютную непроницае-
мость для разума кого-либо, кроме майора Ковалёва. А майор Ковалёв, упустив
из виду свой нос, бежит в газетную экспедицию, что опять выявляет полную не-
способность майора познать необычайность происшедшего, и он обыденным
способом пытается приручить чудо. За это он оказывается среди людей, даю-
щих "обычные" объявления о продаже: "прочных дрожек без одной рессоры",
"молодой горячей лошади...17 лет от роду". Ковалёв попал туда, куда только и
мог попасть: к себе подобным. К людям, уверенным, что все, что нюхает, не
может ходить. Ведь Ковалев и сам не верил в это. Ему просто было неудобно без
носа, а пропади он пропадом у другого, так майор бы и не слишком удивился
и, может, автоматически пособолезновал. Что и сделал с самим Ковалевым один
чиновник, принимавший записки. Ковалев ничего не мог объяснить ему, т.к.
для этого надо было самому поверить, что он живёт уже не в обычном мире, а в
некоей реальности, размывшейся там, где он обычно привык нюхать. Ковалёв
был бессилен перед собой. Он не преминул назваться майором, погордиться
знакомством с Чехтаревой и Подточиной. Майору, конечно, лезть с чудом в
простую газету было бессмысленно. Ему лишь предложили написать об этом
статейку в "Северной пчеле", как о редком произведении натуры. Колежский
ассесор был настолько вне себя, что оказался даже вне своего горя. Он уже в за-
думчивости " опустил глаза в низ газеты, где было извещение о спектаклях..."
Ковалев вспылил на предложение чиновника "понюхать табачку", но кроме се-
бя винить майору некого. Когда сам не понимаешь сути фокуса-не лезь к дру-
гим, они не помогут раскрыть секрет.
Следующий ход Ковалева (поездка к частному приставу) ничего не из-
менил ни в его положении, ни в понимании этого положения. Тут можно
улыбнуться сахарным головам (наверняка безносым), до которых частный при-
став был охотник. Пристав по роду службы отличался еще большей сообрази-
тельностью и сумел успокоить майора следующим: " ..у порядочного человека
не оторвут носа..". Майор Ковалев обиженно ушел.
Придя домой, он " сообразя все обстоятельства, предполагал...что виною
этого должен быть…штаб-офицерша Подточина". Уж воображение рисовало
ему колдовок-баб, нанятых ею. Ведь есть значит воображение?! Нет! Это некая
суеверность, которая всегда подскажет сознанию: кто виноват. "Сглазили", -
решил Ковалев. Нарочно, чтобы ему досадить из-за дочки. Ковалёв уж задумал
судится с Подточиной, как вдруг появляется нос, лежащий в кармане доброго
квартального, в начале повести кивавшего пальцем Ивану Яковлевичу. "Радость
отняла у Ковалева язык" (если бы она не отдала его, то майор стал бы героем
еще одной повести). В этом месте повести творится что-то неладное. Гоголь иг-
рает с нашим вниманием. Выходит, что полицейский чиновник, "который в на-
чале повести стоял в конце Исаакиевского моста", говорит: "Он [нос] уже садил-
ся в дилижанс и хотел уехать в Ригу...Но, к счастию, были со мной очки, и я тот
же час увидел, что это был нос". Понять по привычным нам законам это нахож-
дение в двух местах одного и того же человека-невозможно. Но, как пишет
В.Набоков: "Гоголя можно сравнить с его современником математиком Лоба-
чевским...Если параллельные линии не встречаются, то не потому, что встре-
титься они не могут, а потому, что у них есть другие заботы. Искусство Гого-
ля...показывает, что параллельные линии могут не только встретиться, но могут
извиваться и перепутываться самым причудливым образом..." Таким, совер-
шенно обычным в мире молящихся носов, образом, полицейский чиновник
поймал один нос в двух местах по двум разным причинам.
По уходу полицейского майор Ковалёв пытался приставить нос обрат-
но, но тот падал, не понимая: что общего он имеет с этим "преглупым ровным
местом" между щёк. Ковалёв пригласил доктора. Тот носил "прекрасные смоли-
стые бакенбарды" (как многие герои этой повести: сам Ковалёв, полицейский
чиновник, высокий гайдук в Казанском соборе). Доктор был беспомощен и "с
благородною осанкою вышел" от Ковалёва. Тогда майор завёл переписку с Пе-
лагеей Григорьевной Подточиной (ставшей почему-то у Гоголя Александрой
Григорьевной) и обвинял её в заговоре против него и его носа. Александра Гри-
горьевна, конечно, ничего не поняла и ответила невпопад, чем совершенно ра-
зуверила майора в своей причастности к усекновению носа.
И конечно, слух о носе распространился по городу, оказавшись куда
более похожим на реальность, чем нос в мундире. Получалось, что "не верь гла-
зам своим, верь словам чужим". Толпы народа усиленно интересовались носом.
"Но здесь вновь всё происшествие скрывается туманом, и что было потом, ре-
шительно неизвестно".
После-следует благополучное пробуждение майора Ковалёва. Наконец-
то его оставили в покое и с носом. Примечательно, что нос пропал 25 марта, а
нашёлся 7 апреля. Гоголь всегда играл с числами в своих произведениях. Здесь
же, Гоголь опередил своё время. Ведь 25 марта по Григорианскому календарю и
7 апреля по Юлианскому (по нему жил 19 век)-это один и тот же день. Так что
майор Ковалёв ничего не терял, потому что не просыпался между 25-м и 7-м.
Ведь это-один день. Ночью накануне которого майор и видел сон, где, по сло-
вам В.Набокова, "…вы прекрасно понимаете, что некто-это такой-то, но вас при
этом совершенно не смущает, что он смахивает на кого-то другого или вообще
ни на кого не похож". И вправду, "Нос" Гоголя похож на сон. Это-фантасмаго-
рия, где среди реалий обычной жизни ходит невозможный по эту сторону по-
душ ки, сл ужащий в департаменте сна, необъяснимый, важный и набожный нос
майора Ковалёва. Мучающий несчастного майора, который никак не может
проснуться из столь реального кошмара.

ИСТОРИЯ ОДНОГО ГРОТЕСКА

Гротеск Щедрина, ставя рядом с гротеском Гоголя, следует писать с ма-
ленькой буквы. Щедрин слишком прямолинеен. Он желал писать "сатиру, на-
правленную против тех черт русской жизни, которые делают её не совсем
удобной". Когда автор желает выписать некую Идею-он сам себя запирает от
возможности сделать с этой идеей хоть что-нибудь, кроме простого описания её
примет. И хотя Щедрин хорошо говорит, что "искусство оценивает жизненные
явления единственно по их внутренней стоимости, без всякого участия велико-
душия или сострадания", хотя Салтыков и говорит это, но "оценить" жизнен-
ные явления он так и не смог, или, что скорее, не сумел конвертировать свою
оценку в валюту завораживающего повествования. Щедрин берёт какой-
нибудь человеческий порок или "черту русской жизни" и раздувает её до жут-
коватых или забавных размеров. Так появляются фаршеголовый Прыщ, кото-
рый совершенно не вмешивается в дела глуповцев, отчего происходит их бла-
гополучие. Т.е. Щедрин иллюстрирует своеобразный гротесковый силлогизм:
"чем меньше давления на народ, тем лучше. Фарш не может вмешаться в
жизнь. Значит, фаршированный градоначальник-хорошо". Гротесковые пер-
сонажи лезут со всех страниц "Истории одного города". Но зачем? Салтыков не
смог выйти за рамки какого-то фельетонного гротеска. Его журналистская
практика стала препятствием для писательства. Книга слишком поверхностна и
в тоже время тяжеловесна. Морализаторство Щедрина могло быть бескрайним.
Он готов топтаться вокруг одной мысли, разжёвывать ее до мелкодисперсной
кашици и при этом раздувать все новыми и новыми разъяснениями. Щедрин,
как мне кажется, с удовольствием занялся бы тем, что делал болезненный Го-
голь в своих проповедях. Только в отличии от второго Щедрин проповедовал
бы свое видение правильного благоустройства жизни общества. Но Салтыков
понимал, что читать такие нравоучения не станут. И он уменьшал свои раз-
мышления, сильно разбавляя их легким гротеском. Хоть его герои и забавны
("органоид" Брудастый, статский советник Иванов, умерший "от натуги, усили-
ваясь постичь некоторый сенатский указ"), эти персонажи хоть и забавны, но
слишком уж вычурны и прямолинейны. Желает Щедрин описать невежество
народа-пожалуйста: история Козырей, отца и сына. Козырь-отец из мусорщика
стал проповедником, говорящим что "собственность есть мечтание, что только
нищие да постники взойдут в царствие небесное". Здесь нарочито показано как
можно искорежено подать библейскую фразу о "нищих духом". Сын Иона Ко-
зырь увлекся мыслью "сожительство добродетельных с добродетельными".
Учение становится популярным в Глупове. Щедрин желает показать неустой-
чивость миропредставления глуповцев, хочет изобразить проповедников, вы-
росших на месте своей ограниченности. Щедрин показывает нам забавную
картинку. Но она не оживает. Ее герои сделаны "под жизнь", но не наполнены
воздухом вдохновения, способным оживить и более мертвую публику. Щедрин
лепит глиняные свистульки, даже разукрашивает их довольно сносно. Но они
не свистят, хоть тресни. Гоголь же показывает какие-то новые модели свистка,
резко отличные от принятых, но звучащие и от того доносящие звуки до некое-
го внутреннего слуха. Пусть это не совсем объяснимо, но читатель чувствует:
то, что делает Гоголь - хорошо, оно живет и дышит. Щедрин же тяжеловесен и
недостаток своего таланта занавешивает пестротой образов. Да, гротеск Щед-
рина живет, но находится по отношению к читателю в положении носа майора
Ковалева. Герои Щедрина, как и Нос, ходят по Глупову, по векам и весям, но
читатель не имеет возможности почуять запах жизни этими отделившимися
органами. Гротеск Щедрина виден, он легко вычленяем и существуя вполне
самостоятельно, никак не воздействует на эрогенные зоны нашего восприятия.
Салтыков не выражает то самое "ОНО", о котором говорил В.Кайзер, хотя и ис-
пользует это понятие в конце своей "Истории" (которая, как явствует из "описи
градоначальников", вовсе не завершилась). Нет у Щедрина того таланта, кото-
рый заставляет животрепетать читательскую кровь. Его гротеск слишком объ-
ясним. В этом его изъян. Его воображение слишком прямолинейно и оттого
узнаваемо вплоть до предсказуемости. И выходит: чем ярче, вроде бы, гроте-
сковый образ, тем более слепнет читатель и уже не хочет долее читать эту "Ис-
торию" с выпукло-безжизненными героями.
А причина в этом одна. Салтыков писал то о чем переживал, а мучение
его состояло по словам Достоевского в "спрятавшемся где-то квартальном, ко-
торый его подслушивает и доносит, а господину Щедрину от этого жить нель-
зя". Салтыков оправдался: "это правда, только добавить нужно: опасаясь квар-
тального, который во всех людях российских засел внутри". Добавил как отнял.
Нет у Щедрина в "Истории" ничего кроме желания побороться против этого
квартального. Но способ у Щедрина один: сделать квартального градоначаль-
ником, набить голову фаршем, криками "разоррю!" и "не потерплю!". Салтыков
не может просто исчезнуть из комнаты, где его подслушивают. Это мог лишь
гоголевский нос. С которым и осталась сатира Щедрина.

ЛИТЕРАТУРНАЯ СЛУЖБА  © 2002