мальчик шёл по тротуару, а потом его не стало

ЖИЗНЬ МЁБИУСА

Марии
Владимиру Набокову
Кузьме

В начале сотворил Смысл сцену и занавес. Сцена же была без-
видна и пуста и Мысли носились над суфлёрской будкой. И сказал
Смысл: да будет свет. И стал свет. И увидел Смысл свет, что он хорош. И
отделил Смысл свет от тьмы. И назвал Смысл свет днём, а тьму-ночью. И
был вечер и было утро: день один. И сказал Смысл:…Нет, так нельзя.
Алексис Пан скомкал написанное и бросил в окно. Лёгкий бумажный
комок не долетел до улицы и упал на подоконник. Алексис Пан недо-
вольно подошёл к бумажке, размял её хрустящие суставы и накинулся с
ножом вечного пера на длинноту начатой пьесы. Непокорные мысли
блуждали в его голове (седые волосики по краям лысой поляны, полной
солнечных зайчиков днём и капель пота по ночам). Алексису Пану ис-
полнилось 63 года три года назад. Тогда же он впервые схватился за
сердце и между телефоном первой любви и последнего врача записал
первую строчку своего будущего романа, который длился эти три года и
рассказывал Алексису Пану о нём самом:
«Невидимый стук часов в тёмной комнате напоминал о сущест-
вовании времени. Ночь с глазками света на удачной полировке вздраги-
вает от часового гонга. Час. Два. Три. Час до смерти. Два. Три. В бреду
больному является первый поцелуй тёплой девчонки с сосалкой за ще-
кой и последний брезгливый поцелуй родственников, когда он, с под-
росшей после смерти щетиной, лежит в двухметровой лодочке с атлас-
ной обшивкой. Видение обрывается троекратным боем часов. До смерти
ещё далеко. А до утра ещё дальше. Можно разбудить тишину прерыв-
ным стоном. Медсестра, привязанная к языку колокольчика, придёт с
водой в ладонях, в стакане только дёрни за верёвочку. Нет, лучше дос-
мотреть сон, где школьником подглядываешь в женскую скважину в де-
ревенской бане, а там-пар и девичье мельтешение: персиковые ягодицы,
русалочьи волосы, дубовый листик на вспотевшей груди…Грудной ка-
шель пугает девичье видение, и больной, кашляя липкой кровью, отве-
чает получасовому удару часов. Время не принадлежит ему и никому, но
все им пользуются и верят призракам солнечного столоверчения, по-
здравляя друг друга с серебряной свадьбой и золотыми похоронами…»
Алексис Пан отложил прочитанный лист, заполненный три года
назад после сорокалетней комы, в которой он находился с тех пор, как в
23 года, переходя шоссе, обронил книгу, которую нёс, чтобы поздравить
Ольгу с очередным прошедшим годом. Алексис Пан нагнулся за книгой
меж летящих болидов машин, чёрный капот одной из которых оглушил
его на сорок лет.
Он всё видел и слышал, лёжа в белом мире палаты. Больше он
ничего не мог. Хитроумные трубки питали его белками и желтками. Те-
левизор висел на удобной высоте и показывал чемпионаты мира по фут-
болу и бомбардировкам. Ольга приходила первые полгода и читала ему
книгу, которую он так и не подарил ей. Однажды она пришла с каким-
то странным серо-пятнистым лицом, парой жёлтых груш и с грушевид-
ным животом. Ответила, что через пять месяцев, хотя он не мог и не хо-
тел спрашивать. Сказала, что будет навещать (не будет) и заплакала,
увидев, что он смотрит на экран телевизора, где рекламировались удоб-
ные тренажёры для всех групп мышц, даже мозга. Алексис Пан заплакал
бы сам от непричастности к грушам и здоровому натяжению пружин-
ных мышц, но его слёзные железы увезла с собой та скорая машина. Оль-
га поцеловала его в лоб и ушла. Глупенькая. Оставили книгу «Круг».
Что-то о геометрии чувств и жизни. Действие равно противодействию.
Или бездействию? Как там в считалочке Ньютона? Грушевидные ябло-
ки. Белый цвет на тёплой земле. Телевизор на дереве рассуждает о смыс-
ле жизни. Дерево сурдопереводит ветвями на понятный язык. Алексис
Пан 40 лет живёт углами и квадратами: раскрытые объятия окна выши-
бают слезу, телевизор со сломанной антенной показывает снег, летящий
в лицо, двери открываются вовнутрь. Осторожно! Не прислоняться. Ос-
торожно! Дети! Ольгиным детям уже сорок лет. Накануне внезапного
выздоровления Алексиса Пана рассмешила эта мысль, будто он был за-
морожен и завтра очнётся бодрым 23-хлетним молодым человеком, а не
63-хлетним стариком, пасынком смерти.
Годы лежачего бездействия шли медленно поступью пожилого
врача, осматривающего Алексиса Пана и водившего смешливых студен-
тов-медиков посмотреть на «редкий случай» латинской болезни. Сту-
денты были добры и игривы. Оставляли на тумбочке булки и откровен-
ные журналы с полногрудыми мечтами. Пожилой врач показывал дей-
ствие катетеров и искусственных лёгких, съедал булку и уносил журна-
лы. За вычетом скучной по Чайковскому смены времён года, студенче-
ских экскурсий и писем от мамы (она умерла через год после его катаст-
рофы, и письма за неё писала её сестра, стараясь плакать за пределы кле-
точной бумаги). За вычетом этого у Алексиса Пана были его юношеские
стихи, последнее из которых он написал накануне Дня Рождения Ольги:

Всё, что пройдено позабудется,
Память девичья вмиг заблудится.
Фотографии чёрно-чёрные,
На закладки книг обречённые,
Улыбаются и смеются мне,
Словно только что, в ещё тёплом сне.

Открытка со стихотворением стала закладкой для «Круга», кото-
рый лежал в тумбочке и изучался новыми медсёстрами, охочими до сла-
беньких, сладеньких книг, поэтому вечный подарок Ольге дочитывался
ими до одного и того же недалёкого от начала места, после чего книге
вставлялся язык открытки. И, до новых встреч! До новых девушек в бе-
лом.

Но кроме своих стихов и неудачника «Круга» ему принадлежали
ненаписанные на бумаге и хранимые в уме его книги. Он писал в уме
каждый день. Писал, черкал, исправлял, вспоминал слова, незамечаемые
в юности и бесценно-недоступные на кровати. Прикованный накатив-
шим кругом колеса к постели, он не мог натянуть ни одну мышцу, и бы-
вало какая-то точка на теле зачешется и, подкармливаясь его мыслями о
ней, вырастает до жгущего кожу зудения. И каким блаженством было
для его обмякшего тела еженедельное купание со скрипучей губкой на
руках у шаловливой медсестры, дразнившей его мягкую несостоятель-
ность. Но Алексис Пан не мог даже улыбнуться в ответ на её пухлую
улыбку (опрокинуть бы её на холодный кафель и … как тогда в 22 года
под шум коньяка в голове). Все движения, поступки этих бессильных лет
Алексис Пан додумывал, описывал в бесконечной своей книге, героями
которой становились люди, обрекшие его на жизнь: мама (почему она не
приезжает? пишет, что отнялись ноги), Ольга, таскающая свой живот по
тупикам памяти, медсестра, забавляющаяся мягкой игрушкой, шофёр-
переходящий злодей его неписаных книг. Так, в третьем романе «Неося-
заемое» подслеповатый таксист с нервным тиком зелёного глаза сослепу
вместо мешка муки крадёт прямо со свадьбы невесту в белом (медсестра
в халате; боится, но не прочь) и увозит в глухую деревню, где насилует её
с согласия родителей под радиосообщение об изобретении вируса, по-
жирающего все другие вирусы. Они живут счастливо в этой глуши. У
них рождаются две дочки, внучка, поросята, утята и телёнок на разъез-
жающихся ногах. Невеста и шофёр счастливы до смерти, которой вроде r
бы заканчиваются все жизни и которая уж точно закругляет все романы
Алексиса Пана.
Несколько лет своей жизни по Гефесту он был одержим мыслью,
что в тот 4-хколёсный круглый день он всё-таки умер и теперь-лишь
снится себе после смерти, а люди вокруг-суть переодетые черти. Эта
грушевидная Ольга и далёкая безногая мама всё заигрывают с ним и пи-
таются его разумом. Во время этих лет расход жиденькой пищи резко
упал и врач складывал брови в знак сомнительной виктории и рассмат-
ривал горные цепи сердца: впадина, вершина, уступ, провал, карниз и
опять вниз и вверх. Но мысли сменялись мыслями и Алексис Пан вновь
уверовал в жизнь и горы заволновались лесами, залетали птицы меж де-
ревьев и свивали гнёзда на ветвях его надежд. А надеяться можно лишь
на будущее. На море туман везде. И будущее там, куда ты правишь. И
быть тебе съеденным людоедами или льдами, а может солнце загонит
тень под ноги и долгий экватор выведет тебя к острову, где ты найдёшь
древнее счастье и знание майя и забытые в шезлонге тёмные очки. Не
прячься, иди сюда, бледная аборигенка, выписанная из Парижа по
просьбе Бога.
16 романов жили в голове Алексиса Пана. Герои ходили друг к
другу в гости, наступали на ноги, менялись любовницами и дрались на
дуэлях из-за любви, которая была лишь сном Алексиса Пана. Его герои
жили среди обновляемых пейзажей, в домах, полных тёплой воды и глу-
пых собак. Альдегида Ивановна шла в гости к Неодиму Ивановичу с ко-
робкой конфет и бутылкой водки. Старик с простатой, лезущий в гору,
мечтал о юной альпинистке с упругой грудью и томиком Цветаевой под
мышкой. Слепой, идущий по улице, довольно уверенно маневрировал
меж луж. Забытый чёртом драматург писал пьесу о проблемах смысла,
разума, любви и смерти, которая приходит к первым трём, желая отдать-
ся им:
Смысл знает, что частица его не сможет погубить целое. Любовь
недавно выиграла бессмертие в лотерею и улыбается своему отражению
в косе смерти. И лишь разум, знающий о силе смерти падает, переруб-
ленный её похотью. Разум хрипит,-Вас посадят! 15 лет! 25! На горох! В
угол! На кол! Протяните бумагу. Я завещаю себя анатомическому театру.
Смысл закрывает разуму глаза. Тот сопротивляется,-Я, чистой воды ра-
зум должен терпеть свою смерть и жизнь этих невразумительных гос-
под!? Я ухожу в иной мир, которого не существует. О, Боже, в которого я
не верю! Что мне делать? Я знаю, что я вечен, как день и независим, как
тень. Я так разумен, что даже предсмертные галлюцинации мне не яв-
ляются… Лодочник, здравствуй. Сколько за перевозку? Ого! А если са-
мому грести? Тогда лучше вплавь». Разум тает и становится воздухом.
Герои Алексиса Пана плодят себе бесподобных. Они живут во
всех своих городах, не подозревая, что эти бесконечные просторы с далё-
ким эхом помещаются во влажных бороздках тёплого мозга Алексиса
Пана. Жизнь, задумывающаяся о своём величии и не подозревающая о
своей ничтожности. Как школьник, пришедший с первого урока ино-
странного языка важно произносит,-Ball,-полагая, что и дальше всё бу-
дет покато и не думая, что на самом деле он стоит на школьном дворе и
играет с визжащими девчонками в вышибалы. Но Алексису Пану не бы-
ло дела и времени разбираться с пунктуацией школьных сочинений. Он
мчался дальше по некатанной дороге. Без слов, без рук. Бессильный с
этой стороны палаты, где катетер был Богом, а Весна за дрожащим от
прохлады окном-лишь его воспоминание о той непрожитой до конца
Весне. Но внутри, под бледной кожей и невозможной бородой Алексис
Пан был Богом и лишь бессилие тела мешало ему распространить своё
божество на сверхграничный мир.
Но кто-то, кому эти 40 лет Алексис Пан возносил самодельные
молитвы и проклятия, как-то посмотрел на него, произвёл какие-то рас-
чёты и по сказочному обычаю, ровно через 40 лет, день в день Алексису
Пану явился во сне Бог (об этом говорила татуировка на волосатой груди
старика) на колеснице и, тронув его своим взглядом, повелел Алексису
Пану встать.
Он проснулся и заговорил. Задвигал ногами, руками. Три месяца
его учили ходить. Правописание левой рукой (он с детства был левшой)
Алексис Пан вспомнил за две недели. Такова была сила схваток. Неро-
дившиеся романы наперебой лезли наружу. За три года после нового
рождения он исписал две с лишним тысячи страниц. Герои и здесь, на-
ходясь в полной власти его шуйцы, перебегали с места на место, руга-
лись скверно и норовили совокупиться где-нибудь на людном месте. С
трудом борясь с их похотью (или со своей невыказанной страстью),
Алексис Пан написал свою недостающую жизнь от колеса до колесницы.
Дети его просились на руки к его жёнам, их любовники писали стихи на
асфальте, а мужья подметали улицы. И не было ни одного мига этих 40
лет, который бы не вспыхнул хотя бы троеточием в его романах. Три го-
да Алексис Пан был прикован к столу, как раньше-к постели. Когда Бог
на колеснице въехал на последнюю страницу его книги, Алексис Пан
встал, потянулся и зевнул, что как-то забывал делать эти годы. Ему по-
нравилось и он нарочито зевнул ещё раз и ещё. Потом хрустнул пальца-
ми и сам же поморщился, являя собой сразу мир насекомых и муравьеда.
Одевшись в костюм 43-хлетней давности (тот самый), Алексис
Пан вышел на улицу со своей жизнью под мышкой. Он шёл к Ольге, на-
вестить её и уже обрюзгших детей, случайно зачатых ею не от него.
Алексис Пан был невесом и только книга не давала ему взмыть в подне-
бесье, туда, где он блуждал в эти бессловесные годы. Но книга была тя-
жела. Что-то будто мешало её ослабеть и вспорхнуть рукописной стаей в
небо. Алексис Пан чуял незавершённость своих округлых романов.
Словно не хватало какой-то важной запятой, или перо где-то слишком
бойко описало медленный танец жизни. Алексис Пан чувствовал изъян,
ломающий весь мир книги, словно червоточина на единственной ла-
дошке дуба, но от этого картина рушилась, дуб кривился набок и оказы-
вался буком. Алексис Пан не мог никак понять: откуда это сквозит про-
хладой, но вокруг кипела Весна и телесное тепло почти охраняло его от
холода недоумения.
На широком шоссе (том самом) он уронил свою книгу. Листья
рассыпались лёгким пасьянсом, и тут Алексис Пан понял, где брешь. Он
наугад вытащил страницу и прочёл: …чёрный капот одной из которых
оглушил его на… На сколько он не узнал. Жизнь накатила на него с си-
лой сотен лошадей, которые понесли его вверх, взмыли страницы, лёг-
кие от вычеркнутого изъяна. Алексис Пан закружился в восходящем по-
токе вишнёвого цвета и листьев с дерева своей жизни, и только на один
белый лист поставила машину шершавую ногу колеса. Испуганный
шофёр нагнулся, вырвал его из-под круга. Дрожа от содеянного, он всё
же начал читать, но слова прыгали, набухали под слезами и только кто-
то, стоя за его спиной, читал тихо вслух:
Что такое жизнь? Начало её отодвигается въедливыми археоло-
гами всё глубже, а конец по секретным расчётам приближается к нам со
скоростью безумия. Жизнь заканчивается. Имеются в виду обыкновенно
представляемые качели жизнь с противовесом смерти. “Я хочу жить”-го-
ворит бледный старец в один голос с разорванным собственной глупо-
стью подростком. И их боязнь смерти сродни боязни перемен. А вернее-
изменений. Потому что там, за человеческим разумом никто не был. Ре-
лигия ласкается невместительным раем, кто-то захочет родится в виде
туфельки или инфузории. Люди так же боятся смерти, как при жизни не
хотят просыпаться поутру, потому что дочь ушла и з дом а, а любимый
банк лопнул. Неизвестности боятся люди. Зазеркалья жизни. Судорожно
ищут они по словарю более щедрую религию, читают запоем в метро
библию и становятся к Богу не ближе, чем котёнок, выпивший блюдце
молока, к сытости. Захочется ещё . Захочется проверит Веру на верность.
Но с одной пешкой не сыграть с миром в шахматы. Будешь кружить, ша-
гать по полю и, не видя противников, поверишь в победу. Вот она-сила
истины! И так у каждой веры-своя фигура и бесконечное поле с неви-
димыми противниками. Сыграем? Первый же ход обеспечит победу над
собой. Нахлынет успокоение, и ты в довольстве своей игрой облысеешь и
умрешь где-нибудь на втором ходу, без противников, стоя к Истине спи-
ной. Обернись к противнику хоть на градус, хоть на секунду. Подери-
тесь с ним. Крича, переделайте правила для двоих. Побродите, недо-
вольно бурча, по неприветливому полю, и вы обнаружите ещё игрока.
Сличив правила, расставив запятые, вы двинетесь дальше, пока не дой-
дёте до горизонта бесчисленной толпой истин, сливающихся в целост-
ном порыве обретённой Истины, как сиамские близнецы, сросшиеся гла-
зами. Не стойте на остановке трамвая, читая расписание автобуса.
Ночное трамвайное дребезжание всегда рядом, можно поймать неразго-
ворчивое такси, вырастить лошадь, дойти пешком, а вы ждёте бензино-
вого чуда, разучивая молитву расписания. Истина есть единство всех вер.
“Что такое море?”; это-шторм, спруты, Летучий Голландец.
“Нет, это-скалы, лёд”-скажет второй. Третий-нарисует молекулу воды.
Четвёртый-вырастит из замёрзшего гена Стеллерову Корову. Каждый
будет верен себе и хотя бы на эту веру станет ближе к Истине. К истин-
ному морю, вздыхающему по Луне.
Расскажи мне, что форма человеческой головы, листа тополя,
улитки Паскаля, сосущей траву,-суть одно математическое совершенст-
во. Я млею от этого. Я-лист, я-яблоко и червяк-смотритель. Мир повто-
ряет себя, и повторение это-не треск заедающего на религии, науке
граммофоне, а чередование неподчиняемых пониманию ритмов, пробе-
лов, провалов. На загадку мира есть бесконечно много ответов и все пра-
вильные. Но поодиночке, зная лишь ответ, нельзя восстановить вопрос
(как после ответа школьника: “четыре”, учитель мучительно вспомина-
ет: то ли он спросил банальное “дважды два”, то ли сколько букв в слове
Киев).
Все истины, веры приближают нас к загадке лишь вдвое, втрое,
потому что вечность даёт единственный вопрос при делении на такую
же вечность ответов. Новолуние также легко объяснит строение мира,
как Эйнштейн. Но мало смотреть на небо в час смерти Луны. Ты пой-
мёшь не больше, чем годовалый Моцарт-в нотах. Нужно прожить каж-
дую фазу Луны, и лишь когда ты станешь Луной, тебе откроется Истина
Единства.
Лишь плача над своей могилой, нарывая гноем на спине лошади,
улыбаясь подвесным мостом, лопая пальцы об струны, сморкаясь на вет-
ру и сходя с ума от сочения треугольного лона цветущего каштана, лишь
обернувшись вихрем, щупающим, нюхающим, видящим мир, мы обре-
тём покой единственной Истины. Покой знания. И мы откроем, что
смерти-нет, и что мир вечен, как свет Луны.

начало 1999

ЛИТЕРАТУРНАЯ СЛУЖБА  © 2002